Олег Фёдоров (yugeneonil) wrote,
Олег Фёдоров
yugeneonil

ИНТЕРВЬЮ

6.03.2014 в газете «Тюменский Курьер» № 40 (3985) под названием «Отражения и реалии Олега Фёдорова» вышло интервью со мной. Предварительно Варвара присылала мне расшифровку с диктофона, которую я, конечно же, поправил. В «Курьере» текст опубликован с небольшими сокращениями…

Варвара СОПОЛЕВА

Мы с фотографом Галей сидим в мастерской у художника Олега Федорова, рассматриваем открытки с картинами. Гале понравился его автопортрет, написанный после службы в армии, а я засмотрелась на «Улицу». Всегда удивляюсь, какое сильное впечатление оказывают на меня картины: взгляд перемещается по дорожке от дома к дому, и я погружаюсь в эту фантазию. Как обычно, несколько пугаюсь своим ощущениям, правда это или вымысел? Откуда столько эмоций? Из-за нескольких домиков, которые, на первый взгляд, совсем не похожи на настоящие? Но я продолжаю «идти» по той дороге и чувствую, что эта улица стала гораздо реальнее, чем то, что я видела вокруг себя несколько минут назад.

Похожие ощущения были и на персональной выставке Олега Федорова с картиной «Зеркальце», но я толком не успела поговорить с художником – слишком много людей окружали его в тот вечер. Еще тогда мы с Галей решили наведаться к нему после и поговорить о его творчестве.


– Вашими картинами легко увлекаешься, не возникает отторжения…

– Я это называю «цепляет - не цепляет», «трогает - не трогает». Так же я реагирую на произведения других художников. Когда я вижу живьём работы Ван Гога или Петрова-Водкина, Виктора Попкова или Модильяни, Рембрандта или Андрея Рублёва – долго не могу отойти от каждой из них. Это удивительный опыт общения не только с тем, что ты видишь, но и с закартинным содержанием холста, с другим человеком.
В лучших моих работах есть некоторая недосказанность. Например, в картине «Поезд» непонятно, поезд приближается к мужчине или уходит от него? Герой провожал кого-то или, наоборот, встречает? А может, он просто проходит мимо...? Появляется пространство для домысливания, свобода для зрительской интерпретации… Некоторая событийная незавершённость.


– На открытии выставки «Мужское-женское» в галерее «Новый свет» многие вспоминали вашего отца. Как действительно сильно повлиял на ваше становление?

– Очень многим я обязан своим родителям. Отцу и маме… Интеллектуальный, книжный, культурный багаж – это от отца. Душевный, человеческий – это от мамы. Теперь делюсь с другими тем, что получил от окружавших меня близких людей. Мне кажется, это одна из самых главных функций художника – делиться – знаниями, опытом, своим взглядом на этот мир, поэзией, красотой, которые заключены в самых, что ни на есть, обыденных вещах. Надо только увидеть… Мой отец Юрий Михайлович Федоров занимался философией и социальной психологией – ему принадлежат серьёзные, монументальные труды в этих областях. Его считают последним крупным русским философом ХХ века. Судьба отца была довольно сложной. 30 лет своей жизни он отдал службе в Армии. Был блистательным офицером, сохранив при этом тонкое, поэтическое восприятие мира… Я продолжаю, по большому счёту, заниматься тем, что он делал.

– Как во множестве современных направлений в искусстве не потерять себя?

– Художник – это проводник, который пропускает через себя определённую информацию, знания высшего порядка, если хотите... «Ты времени заложник, у вечности в плену», - так написал об этом Борис Пастернак. В начале XX века модернисты открыли целый пласт новых способов изображения, – они не могли не реагировать на драматические события своего времени. В работах Амедео Модильяни нет ужасов войны, но есть его предчувствие – обреченность во многих портретах. Были и исключения из правил, такие, как Анри Матисс – это бесконечный праздник, но это, наверное, и к лучшему. А Пабло Пикассо очень конкретно окликался на то, что происходило в истории ХХ века. Достаточно вспомнить «Гернику». При этом постоянно искал адекватные способы выражения этих событий. В раннем творчестве (голубой и розовый периоды) все ещё достаточно мягко – о человеке и для человека. Работы имели ярко выраженный гуманистический характер. Потом форма стала ломаться, деформироваться как и сама Эпоха, История, сам человек…
Я считаю, что в пределах любой формы можно сделать произведение искусства. Главное – чтобы кроме формы присутствовало содержание, чувствовалось личность художника, автора. Что он непросто демонстрирует свои профессиональные возможности, а ведёт диалог со зрителем, разговаривает с ним о чём-то важном… Я за «современное» искусство которое имеет черты вневременного, и за «вневременное», которое никогда не перестаёт быть современным…

– По этой причине появился «Автопортрет с Ван Гогом»?

– Конечно, речь идет о некоторой преемственности. У него а «Автопортрете с перевязанным ухом» дымок от трубки, а у меня – от сигареты.
У таких художников как он (их кстати, в мировой истории не так уж много) все было всерьез, а потом пришел так называемый постмодернизм, и появилась пересмешничество, ирония. На мой взгляд, – опять же, от отсутствия содержания. Есть огромное количество художников, которые работают в режиме ноля. Никому от того, что они делают не хуже и не лучше. Это, так называемая, интерьерная живопись. Изображено может быть все что угодно – природа, предметный мир или абстрактный – такими произведениями завешано пол Европы. После Уорхола мировое изобразительное искусство пошло по другому пути. Оно стало, своего рода, индустрией. Главное – хороший менеджмент. Любую бессмыслицу можно объявить шедевром. И это будут покупать. И покупать за огромные деньги. То, что сегодня называют «современным» или актуальным искусством, зачастую, в тех или иных формах, уже было сделано 100 лет назад. Парадокс, но это так. Посещая те или иные столичные выставочные площадки в феврале прошлого года, меня не покидало ощущение, что где-то я всё это уже видел 15, 20, 25 лет назад… Но всё равно, иногда попадаются работы, около которых хочется остановиться, вступить с ними в диалог. Но это уже - большая редкость и большая радость.

– Наверно, они заигрались и уже не чувствуют границ.

Да, так бывает от ощущения пустоты.

– А чем живете Вы?

– Литература и живопись, поэзия и графика, архитектура и кинематограф - всё взаимосвязано. Об этом я как-то читал лекции для студентов искусствоведа Татьяны Борко в ТГУ. «Икар – попытка номер два» – второе название моей живописной работы «Канатоходец». Сюжет взят из мифа. В мировой истории живописи мы встречаемся с ним у Питера Брейгеля в картине «Падение Икара». Главным героям этой картины – сеятелю, пастуху, рыбаку - безразлично стремление Икара к солнцу, – падение становится его личностной трагедией. Его просто не замечают. Своя интерпретация уже знаменитой картины Брейгеля есть у польского поэта Тадеуша Ружевича: в ней он говорит о том, что может быть и хорошо, что не замечают... Каждый, в конце концов, должен заниматься своим делом… В моей вариации нет зрителей. Икар одинок. И он пытается подняться в небо не для того, чтобы доказать кому-то что-то, а потому, что это является для него естественной необходимостью. Так же и для художника, поэта – писать стихи, картины, не зависимо от того, платят ему за это или нет. Смотрят, читают, комментируют, слушают или нет… В моей версии Икара больше не обжигает солнце, он уже упал, но остался жив. И у него нет крыльев. Поэтому он пытается хотя бы не намного приподняться над землёй - действительностью, перемещаясь по канату телевизионного кабеля, быть может… В таком вот многослойном культурном пространстве мне интересно существовать. С годами пришло понимание того, что самое ценное – это другая реальность, которую и создаёт художник, которая, в общем-то и остаётся…

– Чем еще наполнена эта выдуманная реальность?

– В определённом смысле, иногда она реальнее настоящей, потому что фиксирует происходящее. Сохраняет Время. Был, достаточно большой период в моей жизни, когда я преподавал и занимался организаторской деятельностью. Например, в художественной школе «Лира». Тогда картин не писал, а большую часть времени посвящал обучению детей: воспитание их вкуса, развитию воображения. На протяжении двух лет занимался галереей при Тюменском Научном Центре, которая называлась «АРТезианский колодец». На это тоже уходило много энергии и сил. У меня большой стаж и опыт работы на радио. Здесь я тоже делаю только то, что мне интересно. Читаю стихи любимых мною поэтов в своей программе «АЗОРСКИЕ ОСТРОВА, или прощание с ХХ веком». Издаю свои книжки, в крайне ограниченных тиражах и немногочисленных экземплярах. Веду свой Живой Журнал., который называется «Портрет художника в зрелости». Честно говоря, есть чем заниматься…

– Насколько вы считаете себя независимым от мейнстрима?

– Абсолютно независимым. Мне не интересно ни с кем заигрывать, я выражаю свое отношение к тому или иному событию в творчестве так как считаю нужным. Но у меня и не так много читателей и слушателей, с которыми можно поделиться. Иногда вспоминается восточная притча про знатока вин. Он в один прекрасный момент понял, что ему не с кем разделить свои знания о вкусе и качестве этого напитка. И всё же, всегда есть люди, которым интересно то, что я делаю… Это важно. При этом я являюсь членом тюменского отделения Союза Художников России. И я благодарен Союзу за то, что имею возможность работать в собственной мастерской, принимать участие в каких-то коллективных, общественно-значимых выставках. Это тоже очень важно. Иметь профессиональный статус и поддержку... При этом Союз ничего никому не навязывает. Работай только… В Тюмени живёт достаточно много серьёзных, интересных, сложившихся художников. Не устаю об этом повторять.

– А как же массовая культура, все равно ведь влияет?

– Я называю это так – жить параллельной жизнью – не отвергаю, но и особенного участия не принимаю. Если сформулировать ещё радикальнее – проплываю мимо. Важно сохранить свободу от любого диктата. В том числе и от диктата денег. А за свободу надо платить. Иногда просто отсутствием некоторых возможностей…

– Поэтому и ушли из Тюменского колледжа искусств после третьего курса?

– Тогда совпало много различных причин… В какой-то момент мне просто стало скучно учиться – я понял, что оформительством заниматься не буду. Дизайн, зачастую, это ведь тоже сфера обслуживания. Убедить заказчика в том, что ты прав получается далеко не у каждого. В училище мы подружились с Олегом Власовым. Оба хотели оставаться свободными и независимыми ни от кого, а деньги зарабатывать любым другим способом кроме живописи. Восприняли идею Павла Филонова о том, что картины можно только дарить. С годами пришло осознание того, что работа в других сферах деятельности – это время, украденное у живописи. Появилась другая проблема: практически нет людей, которые хотели бы или могли бы приобретать картины. Так что зарабатываю я таким образом, крайне редко.

– Над чем работаете сейчас?

– Задумана серия работ о великих художниках и их музах, одна из них уже начата, о Модильяни и Жанне Эбютерн. Он просит у нее прощения – чего на самом деле при жизни не успел. В любви не должно быть момента потребления и употребления. Только тогда люди остаются чисты и духовно свободны. Так же и с искусством. Некоторые почему-то считают, что имеют право как угодно распоряжаться тем, что создают художники. Модильяни умер в нищете, а через десять лет его работы покупают за баснословные суммы. С моей стороны, такая попытка изменить историю, сделать ее более человечной.

– Получается вы художник по-доброму настроенный к людям?

– Конечно, сочувствую человеку, ведь он не совершенен.

– А никогда не хотелось осуждать людей?

– Зачем мне кого-то осуждать, я и сам такой...

22. 02. 2014
Tags: Публикации, Текущее...
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments