Олег Фёдоров (yugeneonil) wrote,
Олег Фёдоров
yugeneonil

Конь исчезает, а мне не уснуть…

Вчера был кладбищенский день… Сначала зашёл к Серёже Успенскому. Он теперь лежит рядом со своими бабушкой и дедушкой, совсем недалеко от центрального входа на территорию Червишевского кладбища. Чуть влево пройти… Серёжа мой школьный и дворовый друг. Бывший выпускник ТВВИКу, бывший сапёр, офицер Советской Армии… Похоронили его в прошлом году 7 апреля.
Причина? Нежелание жить. Русская болезнь…Внутренняя надломленность…
Потом к Власову. Он тоже там неподалёку. Вчера – 18 апреля у него была годовщина. Прошло 9 лет, с тех пор как его не стало… Здесь… Прибрал у него там всё, и у дедушки с бабушкой его – Клавдии Ивановны, тоже… И отец его там же похоронен – Валентин. Потом к Маме пошёл, предварительно купив три розы. Я ей всегда покупаю нечётное количество цветов… Потому что для меня она по-прежнему – живая. Хорошо на кладбище. Птички поют. Белки иногда промелькнёт в траве или взлетит на дерево, дятлы долдонят… Сосны красавцы в небо растут, в синеву - облака упираются… Ветер наверху шумит. Солнце на ветках играет, скользит по ним, ложится пятнышками. Оживает всё вокруг потихоньку… А у мамы берёзка – стройная такая, высокая, а вначале болела…

Никаких чикушек я уже давно на кладбище с собой не вожу. Мне этого совсем не надо…Итак – хорошо… Им, тем более – ни к чему. А статью эту (текст, эссе) я написал об Олеге Власове в 2003. Она была опубликована в местной газете с некоторыми купюрами и под другим названием. Публикую здесь полностью, впервые…


19.04.2012

Oleg VLASOV - painting - 14-1
Олег ВЛАСОВ - «Сон» (холст, масло) 1985


Конь исчезает, а мне не уснуть…

В пятницу 18 апреля я вышел из дома около 5-ти часов вечера, не зная ещё, куда пойду. Просто надо было куда-нибудь выйти... Подошёл к телефону автомату. Набрал несколько номеров. Никто не ответил. «Надо позвонить Власову», - подумал я, хотя делал это в последнее время не так уж часто. Набрал номер его телефона. Услышал чужой голос. «Позовите Олега», – попросил я. «Олег умер»…

Он ушёл между девятью и половиной второго. В девять он сделал свой последний звонок. В половине второго пришла на обед его жена Оля. Около двенадцати у меня упали чайная ложка и нож. Возможно, его сердце остановилось именно в это время.

Нас связывала 20-тилетняя дружба. Десять из которой, включая два года моей Армии – мы были неразлучны и неразрывны. Он пришёл на наш курс в мае 83-го. За несколько месяцев до этого Геннадий Вершинин, заведующий художественно-оформительского отделения ТУИ на котором мы учились сказал на одном из собраний: «Скоро к вам придёт мальчик – из Армии. Мальчик интересный…» Пауза. Перед уходом он отличился тем, что на одной из училищных дискотек прорвался к микрофону и стал кричать о том, что в Покровке ломают дом Распутина… Почему его так интересовала судьба распутинского дома, было не известно, но для 83-го года поступок был довольно своеобразный.

Он, как-то, сразу мне понравился. Открытое, простое лицо с правильными, почти что античными чертами, широкая улыбка, иногда хитринка в глазах, иногда – тоска. Хотя в ту пору её было не так уж много. В нём было что-то Есенинское и Джеклондоновское одновременно. Какое-то особенное, присущее только ему, обаяние, задумчивость и бесшабашность, внутренняя деликатность и непредсказуемость. Первое время он гарцевал в обтянутых, ушитых по армейской моде солдатских штанах и высоких десантных ботинках на шнурках. Потом перешёл на «гражданку». Неделю или две я к нему присматривался… Впереди нас всех ждала поездка в Смоленск.


Смоленск. Плэнер. Часть нашего курса...Олег в верхнем ряду посередине. Справа - Паша Будний. Внизу - Таня Манухина,Оля Трофимова, Маринка Калинина, Валентина...

Смоленск был – чудом. Прошло двадцать лет, а до сих пор все участники этой поездки вспоминают её как самый лучший фрагмент своей жизни - пронзительно чистый, неповторимый, с обилием июньских дождей, и запахом сирени, которая росла во дворе частного дома во втором Рославльском переулке, где мы остановились… С поездкой в Талашкино и лазанием по краснокирпичной Смоленской крепости, по множеству примет и приключений, каждое из которых становилось Событием. Наверное нечто подобное переживают все студенты художественных отделений выезжающие на пленэр после первого курса … Но, мы переживали тогда это впервые, и больше ничего подобного в нашей жизни уже не повторилось. Организовала эту поездку Валентина Фёдоровна Колесова, наш педагог по живописи и классный руководитель. Умная, милая, иногда вздорная «Валентина» которая была старше нас лет на пять-десять…Возрастной разброс на курсе был достаточно большой. Тане Киселёвой, например, было шестнадцать, а Саше Гартунгу – 25. Катя Ходырева, кажется, была ещё старше…
Дело в том, что наш курс уже тогда очень сильный. Таня Киселёва, Оксана Васильева, Оля Трофимова, Марина Калинина, Таня Манухина, Ира Буторина, Ира Маркова, Лена Будницкая, Паша Будний… Кто-то тяготел в большей степени к дизайну, как Рашид Хайрулин, некоторые просто отрабатывали училищную программу, получая образование, но на человеческом уровне все были как-то взаимосвязаны. Власов на этом фоне, мягко говоря, не блистал особенными талантами, но в нём чувствовалось что-то такое, что всё равно должно было со временем проявится, взять верх. Не знаю как другие, а я это чувствовал.


Смоленск. 1983. Слева-направо: Катя Ходырева, я, Олег Власов

Мы «сошлись» с ним в Смоленске. Кажется, я первым с ним заговорил. Спросил, видел ли он работы Утрилло? Импрессионистов он видел, а про Утрилло ничего не знал. Мы шли по длинной Смоленской улице и разговаривали. Через час мы уже сидели в какой-то забегаловке. Он рассказывал мне про службу в Армии, я цитировал Борхерта, читал какие-то стихи.

Каждый молод, молод, молод
В жьивоте чертовский голод!


Эти стихи Давида Бурлюка мы декламировали с ним в два голоса, спустя несколько лет, в 89-м году на вечере «Российского футуризма» который проходил в контексте нашей совместной выставки.
А это уже его любимые Есенинские строки:

Грубым даётся радость,
Нежным даётся печаль…


И из «Пугачёва»…

Сумасшедшая, бешенная, кровавая муть!
Что ты? Смерть? Иль исцеление калекам?
Проведите, проведите меня к нему,
Я хочу видеть этого человека!


И вдруг неожиданно…

………………….
………………….
Мать моя Родина
Я – большевик!


Эти строчки он любил повторять когда мы сидели на его маленькой кухонке в трёхкомнатной «хрущёвке» на Заводской, смотрели в окно на подъёмный кран и пили водку. Таких моментов было много, и все они были особенными. Вообще у него было много каких-то выражений: «На седьмые сутки полетели утки», «не говори кума, у самого сестра – пьяница», и т.д. По сути и по крови он был абсолютно русским человеком, но никогда не бравировал этим, как делают теперь многие. Наоборот говорил о том, что хотел бы уехать в Америку или в Канаду, или в Австралию или в Европу. Адреса его эмиграционных списков всё время менялись. На вопрос: «Зачем?» отвечал, что хочет спокойно встретить старость. Здесь это сделать не удастся. Действительно, не удалось… Иногда его «Америка» воспринималась как одна из его причуд (все прекрасно понимали что никуда он не уедет), иногда в этих разговорах мелькало что-то зловещее. Как у Достоевского. Свидригайлов, как известно в Америку не уехал, а застрелился. Вообще от Фёдора Михайловича в нём было очень много. Совсем недавно я вдруг подумал о том, что Олег это перекрёсток между Алёшой и Дмитрием Карамазовыми. Нечто среднее. Внешне, особенно в юности, он напоминал Алёшу. Да и крестился самостоятельно семнадцатилетним ещё в те времена, когда нормальному человеку просто не могло придти такое в голову. Как-то раз сказал мне, что перед тем как заснуть всегда молится… за всех… Это было, наверное, в 84-ом... Позже в 91-ом он стал «крёстным отцом» моего младшего брата. Хотя в последние годы в церковь практически не ходил. «Как-то зашёл, - говорит, - посмотрел вокруг… Какие-то они там все убогие…». Возможно, в этом заключалась одна из его главных ошибок… Так вот, загулы у него были почти «Рогожинские», почти «Карамазовские», но не совсем. Всё-таки не мог он перейти ту грань, за которой вставал этот страшный вопрос: «Кто я? Тварь дрожащая или право имею?» Даже в самых тяжёлых состояниях он сохранял какую-ту внутреннюю терпимость к другим и равнодушие к самому себе. Гордыни и тщеславия в нём не было. Никогда не видел его плачущим или жалующимся на что-то. Никогда…

Oleg VLASOV - painting - 10-1
Олег ВЛАСОВ - «Снег» (картон, масло) 1985

На следующий день после похорон и утренней поездки на кладбище Саша (брат Олега) повёз нас на Интернациональную. Я никогда не видел этого дома, в котором прошло их детство.. Он что-то рассказывал о нём, что-то я смутно об этом помнил. Дом оказался удивительно похож на один из его пейзажей. Я увидел двухэтажную деревянную постройку, оббитую плитами из асбеста (раньше их не было). Одинокое дерево во дворе. Несколько небольших сараев, поленницу дров, за которой соседский мальчишка, впервые пытался предложить поцеловаться пятилетней Лиле, сестре Олега. Зашли в дом. Постучали в квартиру. Дверь открыла маленькая смуглая женщина. «Вы извините, - сказала Римма Алексеевна, мама Олега, - можно посмотреть что изменилось? Мы когда-то здесь жили…» Оказалось, что не изменилось почти ничего. Всё та же печь голландка, всё та же буржуйка в комнате. На второй этаж вела маленькая деревянная лестница. Я поднялся на неё. «Здесь, - сказала Лиля, - маленький Саша рассказывал нам анекдоты, которые сам придумывал, и в нужных местах повторял: «Почему вы не смеётесь? Тут надо смеяться…» Почему-то представил я, как сидел Олег на этой лесенке и смотрел в маленькое окошко на какой-нибудь серый, июльский дождь…

Продолжение в следующей публикации...
Tags: О себе, Рассказы о художниках, Своё - чужое..., Текущее...
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments