Олег Фёдоров (yugeneonil) wrote,
Олег Фёдоров
yugeneonil

Продолжение...

                                 
                          "Конь исчезает, а мне не уснуть..." (часть 2)

                                                                          Начало
здесь...

Его отец погиб, когда ему было 6-ть лет. Лиле 5-ть, Саше – четыре. Отец Валентин разбился на вертолёте в 69-ом году. Он был лётчиком… Его жена - Римма Алексеевна, тридцатилетняя молодая женщина, осталась с тремя детьми. Её собственные родители давно умерли. Помогали только отец и мать мужа. Бабуля, Клавдия Ивановна, царствие ей небесное, и дедушка. Штопали носки, брали одежду на стирку. Саша донашивал вещи за Олегом, Лиле постоянно удлиняли школьное платьице. В одном таком платьице она проходила три года…


В каком-то американском фильме один гангстер говорит другому: «Надо помнить откуда ты вышел…» Я думаю, Олег помнил, только не любил вспоминать, и уж тем более жаловаться на судьбу. Жили они, действительно, очень бедно. Мать ездила на работу из одной окраины города в другую (из Плеханово до Медоборудования). Работала переводчицей в каком-то КБ. Переводила с английского на русский технические тексты.
Потом они переехали из Тюмени в Минеральные Воды, где он закончил школу. Поступать в училище решил всё-таки в Тюмени. Здесь оставалась квартира, с трудом полученная после гибели отца. Отсюда же в конце первого курса уходил в Армию. Служба ему выпала не из лёгких… Попал он в приграничный с Афганистаном город Кушку, в артилерийский расчёт (они обслуживали комплекс «Град», модифицированную бывшую «Катюшу»), периодически обстреливая отдельные афганские участки. На дворе стоял 1981 год. Война была в самом разгаре. Жара, в первый год - жесточайшая дедовщина, постоянно пьющие офицеры, по вине которых, не знаю, правда это или нет, они один раз ударили по ущелью в котором кроме душманов было ещё какое-то количество наших десантников. Вечером, оставшиеся в живых пришли их убивать. Спросили, кто был наводчиком, кто закладывал снаряды, кто командовал расчётом? Потом их всю ночь держали под дулами автоматов около вырытых ими же для самих себя могил. Потом отпустили. Командир, отдавший приказ на стрельбу, в это время спал пьяный в стельку в палатке. «Как жить с этим?», - спросил он у матери, после того, как рассказал ей эту историю спустя 20 лет в какую-то особенную, по всей видимости, для него минуту...
В Армии он переболел тифом и желтухой. Дизентерия в ТуркВО считалась чем-то вроде простуды. При этом, в основном, его рассказы о службе были ностальгическими и весёлыми. По собственной опыту знаю, что в ежедневной казарменной жизни происходит много смешного. В основном об этом и рассказывают…


Кушка. ТуркВо. Граница с Афганистаном. Олег со своими армейскими товарищами (вверху справа) 1982 или 1983

Почему он решил стать художником? Не знаю. Многое мне объяснило это окно в маленьком доме его детства. Его неожиданный «подъём» начался в 85-ом. Я уже служил в Армии (ушёл я в начале третьего курса). Он, проучившись ещё пол года, бросил училище. Спустя какое-то время уехала «Валентина»... «Золотые» училищные времена закончились. Может быть, он как-то это ещё раньше почувствовал. Может, надоело заниматься тем, что не приносило никакого удовольствия. Клеить макеты, рисовать плакаты… А может, просто надо было начинать зарабатывать деньги. Жили они вместе с бабулей на Заводской, на её пенсию. Лиля к тому времени вышла замуж и уехала. Мама оставалась в Минводах. Я помню её маринованные перчики которыми он меня угощал. И банки с ткемалью (приготовленная особым образом алыча). Вообще любил всё острое. Предпочитал европейской кавказскую кухню. Так вот, повторяю, во время учёбы в училище, талантами он не блистал. Штудийные работы получались у него «тяжёлыми», «корявыми», замученными. А тут, как будто с него оковы сняли. Неожиданно он начал писать не то что бы, легко и непринуждённо, но как-то «по-своему». И работы были уже не ученическими а «сделанными до конца». Мы в ту пору увлекались Филоновым и Шагалом, Гогена он всегда как-то по-особенному любил, я, наоборот, - Ван Гога… Мунк, немецкие экспрессионисты, Модильяни, Брейгель, Андрей Рублёв… В альбоме «Новое искусство Тюмени» интервью Олега Власова – это перечисление имён, которые на него повлияли. В этом, в каком-то смысле, проявлялось его простодушие. «Умные» ребята делают всё по-другому. «Снимают» себе Климта или Пикассо втихую, и никому об этом не рассказывают. Власову надо было всем заявить «откуда он вышел». Я увидел впервые эти его работы в 85 году после полутора лет службы, придя в отпуск из Армии. И был поражён теми изменениями, которые с ним произошли. Главная и лучшая работа того периода «Сон». На переднем плане в траве голова мальчика. Глаза его закрыты. Он спит. А чуть дальше - озеро. А над ним – церковь. А мимо пробегает лошадь. И церковь и бегущая белая лошадь отражаются в озере. И звёзды на ультрамариновом небе, хотя понятно, что всё происходит летним днём. Работа была написана под впечатлением от песни только появившегося в ту пору Розенбаума, про серого в яблоках коня…

В беге тягучем топот не слышен,
Мерно вздымается грудь.
И поднимаясь всё выше и выше,
Конь исчезает, а мне не уснуть.


Производила она сильнейшее впечатление. Написана была в палитре зелёных, синих, белых и коричневых, но их соотношения и сама компоновка были до такой степени сбалансированы, что всё вместе представляло из себя вариант абсолютной гармонии. Эту работу позже, уже в начале 90-х он подарил Яше Перельману, одному из своих многочисленных друзей, перед его отъездом в Израиль. Яша был добрым человеком, любил Бродского и никогда не отказывал Власову в вине, если оно у него было…
Следы его затерялись. Где сейчас эта работа – неизвестно. У меня сохранилась только её чёрно-белая фотография. Следующим скачком – был «Жираф». Это уже 87 год. Вольная интерпретация Борхертовского рассказа «Поезда днём и ночью», который заканчивается фразой: «Ты – человек, и твой мозг по-жирафьи высоко где-то вверху, на бесконечно длинной шее. И никто толком не знает твоего сердца…» Вольфганга Борхерта – немецкого послевоенного писателя, писавшего всего на протяжении двух лет и умершего в 1947 году, открыл для меня Отец. Я «открыл» его для Власова. У него была ещё одна живописная работа связанная с этим именем. Работа под названием «Город». Двое идут по рельсам. У одного в руке керосиновая лампа. Впереди – Город. Двое – это он и я…

 
Олег ВЛАСОВ - «Жираф» (холст, масло) 1987 , «Ночь» (холст, масло) 1987

Наша дружба оборвалась, наверное, в 93-ем. Оборвалась не по моей вине. По всей видимости, ему просто захотелось Свободы. Я постоянно давил на него, контролировал, вытаскивал из запоев, хотя сам в ту пору пил не меньше, но…по-другому. Примерно в это же время я перестал употреблять спиртное в его присутствии. Понял, что эта привычка для него губительна, и он по-настоящему болен. Но главной причиной разрыва было не это. Времена стояли тяжёлые. Надо было как-то жить дальше, что-то зарабатывать. Мы шли с ним в одной упряжке на протяжении нескольких лет. Занимались, чёрт знает чем, что бы как-то выжить, сохраняя при этом независимость и свободное временное пространство для творчества. В какой-то момент ему просто пришлось сменить напарника. «Боливар не выдержал двоих…»

Вот и разошлись пути-дороги вдруг.
Один на Север, другой на Запад.
Трудно мне, когда уходит друг
Внезапно, внезапно…


Была такая песня у Высоцкого. В молодости он часто напевал её. И глаза у него становились грустными… Для меня этот период был, наверное, самым трудным. Я только начинал работать в школе. Месячной зарплаты которую я там получал, хватало от силы на неделю. Остальное – жизнь в долг, поиски каких-то мимолётных заработков и т.д. У него уже тогда была жена Оля, у меня Младший брат, которого надо было как-то «вытаскивать», «поднимать»… Мамы не стало в 91-ом. Отец, чем мог, помогал, но у него уже была другая семья. Отношения между нами были сложные. Наиболее болезненно я переживал этот разрыв на каком-то глубинном уровне. Он, я думаю, тоже…


На ТВВИКовском поле в одуванчиках... Я и Власов. 1985

Одна из его лучших работ – «Флейтисты». Написана она в 1989 году незадолго до открытия нашей совместной выставке в зале Союза художников, который располагался около магазина «Новинка» (теперь там Художественный салон). Работали там в ту пору Таня Борко и Маша Чистякова, которые смотрели на нас большими глазами, наблюдая за нашими спорами, манерой общаться и делать экспозицию… Позже появилась Люда Гультяева, которая сняла о нас 40-минутный фильм для «Регион-Тюмени».
Председательсвовал в Союзе тогда М. Гардубей, с лёгкой руки которого выставка и имела место быть, хотя инициатором её, кажется, были Маша и Таня. Михал Михайлович к Олегу никогда особенной любви не питал, так же, впрочем, как и Олег к Михал Михайловичу. Слишком разными были эти два человека. Тем не менее на открытии он сказал, что «оба Олега идут довольно сложным путём, что ничего подобного Тюмень ещё не видела, что такими, как они нас показывают, ещё не показывал нас никто…»
Выставка действительно имела шумный успех. Неожиданно появился какой-то режиссёр из Австралии, который снимал фильм о Транссибирской магистрали, и городах, лежащих на её пути. Перестройка была на самом пике. Сахарова уже, кажется, освистали, но переворотов никаких ещё не было. Австралиец отснял выставку и предложил почитать мне на камеру свои стихи. Я сказал, что специально для него читать не буду. Если хочет, пусть приходит на вечер (во время работы выставки у нас было запланировано два вечера – один «Российского футуризма» - на нём мы читали Маяковского и Бурлюка, Хлебникова и Кручёных, второй назывался «Стихи-живьём», на нем мы читали свои стихи). Австралиец обиделся, уехал… В первом зале под двумя Власовскими «Пьяницами» стояла «банка для сбора денежных средств в пользу страдающих с похмелья». Некоторые посетители бросали в неё деньги. Банкой потом воспользовались по адресу. Зашли двое ребят. Посмотрели выставку. Высыпали содержание банки в свои карманы и скрылись. Смотрительницы не смогли их остановить. Через несколько минут пришли мы с Власовым. Он очень сокрушался. Спрашивал как они выглядели, предлагал попытаться догнать и набить им морду…

Ещё у нас стояла «Бочка отзывов». Настоящая огромная ржавая бочка, из тех в которых варят битум, а на дне её – отзывы. Отзывов было много. Экспозиция завязывалась вокруг двери (дверного блока), расположенного в проходе между вторым и третьим залами (мы занимали все три). Чуть поодаль висел портрет Маяковского. В дверь была воткута вилка. На полу лежали покрышки от «Жигулей» и «Кразов», на стене висел саксофон. Всё остальное пространство занимали наши живопись, графика, линогравюры, и множество тарелок, которые я называл «постенно-кухонными и надпостельно-спаленными». Тарелки мы продавали по 10-15-25 рублей. Азербайджанский коньяк «Три бочки», в народе просто «клоповник», стоил 14.80. Водки в ту пору вообще не было. На дворе стояла горбачёвская антиалкогольная компания.
Был июль. Выставка называлась «Улицы и мы», так же, как и одно из моих стихотворений.

 
Олег ВЛАСОВ - "Пьяница" (картон, гуашь) 1987
Олег ВЛАСОВ, Олег ФЁДОРОВ - «Плакат к Выставке "Улицы и Мы» (линогравюра) 1989

В те времена, я не могу сказать что бы мы п и л и. Ну так, выпивали иногда под разговор, под настроение. Молодые организмы легко справлялись с предложенной дозой алкоголя.
Власова периодически тянуло «на подвиги», один раз я пытался нырнуть в клумбу с маками напротив нынешнего Газпрома на глазах у изумлённой публики. Но со мной это случалось крайне редко. В основном по отношению к нему я выполнял функцию буфера. Нашим привычным биологическим состоянием тогда была абсолютная трезвость. По настоящему я начал пить в 90-ом, летом, когда заболела мама. Заболела спустя год, после того, как ей была сделана операция на Каширке. Меня пригласил к себе врач со странной фамилией Раци и сказал, что никаких надежд больше нету. Мы с отцом не поверили ему, сопротивлялись до последнего… Повезли её в Свердловск на томограф. Томограф ничего не показал, мы жутко радовались и праздновали победу, но через пол года её не стало. Мой алкоголизм носил очень спокойный и одиночный характер. Я мог пить, по чуть-чуть, на протяжении всего дня, сохраняя при этом абсолютную ясность ума и трудоспособность тела. Эти пол года болезни мамы и ухаживания за ней были по-своему счастливыми…. Наши дежурства с отцом менялись. День он, день я… (он уже тогда жил отдельно со своей матерью, Екатериной Петровной после возвращения из Азербайджана, куда уехал в 1986, фактически, покинув семью…) Параллельно мы работали с Власовым в фонде. Выкладывали огромную мозаику по эскизам моего бывшего учителя Михаила Гардубея и его друга Эдуарда Тягло. Работа была тяжёлая и низкооплачиваемая (инфляция сжирала всё), но других вариантов не было. Мы сидели в подвале Худфонда и кололи молотками с победитовыми напайками прямоугольные брикеты смальты. Ящик синей смальты, ящик красной, ящик серой… Периодически прикладывались к моей фляжке или Власовской бутылке. Эпоха «азербайджанского коньяка» уже закончилась. Наступали наихудшие времена. Во фляжке и бутылке была крепкая, немного сладковатая брага…из серии «привет Горбачёву!».

  Oleg VLASOV - painting - 4-1
Олег ВЛАСОВ - Дворник (бумага, тушь) 1987, «Канатоходец» (холст, масло) 1986

Наше поколение, ещё недавно тридцатилетних, теперь уже практически сорокалетних, попало в настоящую мясорубку... Гертруда Стайн когда-то сказала Хемингуэю фразу, которая стала потом крылатой: «Все вы – потерянное поколение». Речь шла о тех, кто вернулся с фронтов 1-ой мировой войны. Все последующие поколения можно было с таким уже успехом назвать «потерянными», хотя на мой взгляд, это не совсем точно. Если бы хоть одно из них действительно «потерялось» полностью, наверное, наступил бы конец света. Просто отдельные люди протаскивают через себя самоё Время, падают на его амбразуры, берут огонь на себя. Они как очистительные фильтры, впитывают в себя самое плохое, грязное, худшее из того, что преподносит Действительность. А потом изнашиваются, погибают…
Большинство художников и есть такие фильтры. Художников в широком смысле этого слова. Для того, что бы нормальный человек размножался, поддерживал огонь в пещере, добывал воду и хлеб, должен быть кто-то, кто возьмёт на себя функцию его душевного громоотвода. Кто-то, кто сформулирует и расскажет, кто-то, кто будет чувствовать вину и страх, кто-то у кого внутри «когтистый зверь, скребущий душу, – Совесть». Есенин, Маяковский, Моррисон, Лорка, Цветаева, Лермонтов, Шпаликов, Высоцкий, Рембо – у всех концы были плохие. С точки зрения религиозного человека – ужасные. Но если бы не было их свидетельств о Времени, в котором они жили, возможно и самого понятия Времени не существовало бы…

Мы выросли в одной Стране, а потом были выброшены в другую. По существу, произошёл массовый исход огромного народа, только местопребывание его не изменилось. Он остался стоять на том же месте, разделённый новыми границами, законами, религиями…
Большинство моих знакомых – музыкантов, поэтов, просто тусовщиков, не дотянуло и до тридцати.
Это были очень неплохие ребята. Но они не знали как вести себя в режиме «военного времени».
А то, что мы пережили Войну, по-моему очевидно. Кто помнит физиономию Кашпировского в телевизоре, трансляции первых заседаний Думы, длинные, километровые очереди за водкой и пустые прилавки магазинов начала 90-х, талоны на крупу и хозяйственное мыло, со мной согласятся. Уголовники перетравились «палёным» пойлом, бывшие косомольские работники стали мэрами и бизнесменами, медиомагнатами и олигархами… Поколение бывших «партийцев» уже отходит в сторону. Нас в очередной раз обманули, но винить в этом каких-то конкретных персонажей, бессмысленно. У Истории своя логика, свои биологические циклы. Просто «попали под раздачу» - и всё…

Oleg VLASOV - graphics - 5-2  
Олег ВЛАСОВ - «Под фонарём» (бумага, чернильная ручка) 1985,
Питер. На Васильевском острове. 1987 (снимок О.Фёдорова)

Мы – дети детей войны. Мы воспитывались на фильмах и песнях о войне, на полузапрещённом Высоцком, на «Сталкере» и «Андрее Рублёве» Тарковского, на Шукшине и Окуджаве… Новая действительность предлагала нам песенку про «Ксюшу, Ксюшу, Ксюшу – девочку из плюша» и приватизационные ваучеры, на которые можно было купить бутылку водки. Что мы благополучно и делали. Большая часть всенародной собственности нашей Страны было пропито. Мы последние – кто помнит рассказы наших родителей об их послевоенном детстве и воспоминания наших бабушек и дедушек об оккупации и о том, как «входили в Берлин». Те, кому сейчас по двадцать, собираются около Вечного огня, чтобы выпить пива…

Его трудовая биография примерно выглядит так: два года стропальщиком на одной из антипьевских баз, полтора года – кочегарки. Мясокомбинат, полтора месяца зарядчиком в газетном цехе типографии, долгие хождения по Бабарынке на развалинах керамического цеха кирпичного завода, в надежде организовать небольшое производство эксклюзивной керамики, фонд (выкладка и рубка смальты), 62-я школа… Там ему удалось всё-таки осуществить свою мечту по поводу «они лепят, я обжигаю». Особых доходов это занятие не принесло, но всё-таки... Многочисленные «работы по договорам» перечислять будет слишком долго. Большую часть этого пути мы прошли вместе. Но если я, до определённого момента, мог позволить себе поиграть в «романтику пролетарского труда», то для него это было изначально абсолютно серьёзно. Рассчитывать ему было не на кого…

Он умел практически всё. Хорошо разбирался в механике. Дома у него остались висеть на стене старые настенные часы с боем, каждые из которых (их штук шесть) он сам полностью восстанавливал и реставрировал. Я научился у него плотницкому и столярному делу… Он умел выкладывать плитку, делать мебель, полностью освоил технологический процесс связанный с обжигом, литьём и глазурированием жидкой глины (шликера), году в 94-ом освоил компьютер. Со многими программами разбирался самостоятельно, по книжкам.
В молодости любил Толстого и Горького. Толстого прочитал практически всего. Любил цитировать его «дневники». У Горькова очень ему нравился рассказ про больного мальчика, который называется «Страсти-мордасти». Наши брожения по Питеру и Москве называл «шукшинскими», не прикаенными… Примерно в одно и то же время мы запоями читали Хемингуэя и Достоевского, потом был «Сименоновский период», ознаменованный массовой покупкой самых различных трубок, как вишнёвых, так и вересковых. Любил Кафку, в частности его роман «Замок».

Всё это вмещается в два слова, которые стоят в небольшом абзаце биографической справки о нём в альбоме "Новое искусство Тюмени" – «С 88-го года – Свободный художник». До 88-го –
почти три года училища, с перерывом в Армию, до училища – школа, до школы – детство, дом на улице Интернациональной, родился он, как выяснилось недалеко от того места, где сейчас живу я, на Перекопской. Этого дома уже нет…


У себя дома на Заводской с Ингой Лударевой и Майклом на первом снимке...

Последние лет семь я заходил не так уж часто. Не то что бы не мог простить его «предательства», просто говорить особо было уже не о чем. Наши интересы и взгляды на жизнь как-то разошлись. Он по прежнему, пребывал в состоянии вечной «молодости». Я, не то чтобы окончательно повзрослел. Просто вошёл в другой возраст. А потом когда работаешь с детьми, не очень хочется общаться со взрослыми. Они такие скучные и одинаковые, знакомые и предсказуемые… То, что он делал в области компьютерной графики, мне категорически не нравилось. Он искренне недоумевал – почему? Обвинял меня в консерватизме и отсталости. Его последняя живописная работа «Шабаш» - мне не нравится тоже. Она очень тёмная и по письму и по содержанию. Предпоследнюю - «Ковчег» он писал на протяжении нескольких лет (датируется она 94-м), и в ней высказался достаточно сильно. Некоторые искусствоведы считают её его лучшей работой. На мой взгляд, она не совсем завершена. Но в ней живой, хороший, спокойный, сильный Власов. Власов – созерцатель, Власов – художник…

К сожалению, с 96-го года он прекратил писать полностью. С головой погрузился в виртуальное пространство своего монитора, в зарабатывание денег… Два года назад в марте 2001 я сделал его выставку совместно со Славой Сизовым, которая называлась «На двоих или жираф и медные трубы» в здании Тюменского научного центра в рамках моего двухлетнего проекта «АРТезианский колодец», который уже прекратил своё существование.
Выставка получилась удачной. Крупные власовские работы прекрасно смотрелись в многометровой шахте научного центра. Верхнее освещение позволяло увидеть их как-то по-новому, по-другому, на каждом этаже менялись точки обзора. Были «Цирк» и «Ковчег», «Жираф» и «Снег», «Пьяница» и «Город»… Работы старые, но не потерявшие, ни своей актуальности, ни своей значительности, ни своего поэтического звучания…
Он так и не нашёл время что бы на неё придти. На открытии стоял один Слава и я, как устроитель. Народу было много. Пела Инга Лударева, играл на банджо Всеволод Бессараб – Олега не было. Потом я позвонил и спросил, почему он не пришёл. «Да понимаешь, - сказал он, - пришёл заказчик, никак нельзя было вырваться…» Всё-таки Рынок, в данном конкретном случае, победил Искусство. После «Улицы и мы» прошло 12 лет…

Я ни за что не сужу его и не имею на это никакого права. В конце концов, человек самостоятельно решает свою судьбу. Изменить что-то, если это предначертано свыше, или прописано изнутри, практически невозможно. Его жена Оля на протяжении пятнадцати лет боролась за него, как могла... У них были счастливые и безмятежные дни, часы и минуты, но были и периоды тяжелейшие, недели взаимной «глухоты» и «непонимания». У Оли от усталости, у Олега по другой причине… Его брат Саша приложил достаточное количество усилий, что бы сохранить его жизнь. Человек, перед которым я снимаю шляпу, при всей моей нелюбви к новорусскому сословию. В детстве он был младшим братом, потом взял на себя функции «старшего»…
Красавица сестра Лиля – просто любила Олега. Были времена когда он защищал и опекал её... Его мать – Римма Алексеевна, высокая, красивая и умная женщина, повторяла у гроба только одну фразу: «Какую же ты рану во мне открыл... Какую рану!».

Oleg VLASOV - painting - 7-1
Олег ВЛАСОВ - «Флейтисты» (картон, масло) 1988

Он умер сидя в кресле за компьютером. Компьютер был выключен. Обстоятельства его смерти до сих пор окончательно не известны. Ясно только одно - ушёл он легко. Либо всё произошло очень быстро, либо он просто заснул и не проснулся.

В общем-то, у меня было довольно много друзей. И в школе, и во дворе и в Армии и потом… Он был единственным... Другого уже не будет.


«Я родился,
                    рос,
                          кормили соскою, -
Жил,
         Работал,
                     Стал староват…

Вот и жизнь пройдёт,
                    Как прошли Азорские
Острова.


Эти горькие строки Маяковский написал, когда ему было тридцать семь. Олегу Власову было 40.
После него не осталось тринадцатитомного собрания сочинений, и 600 с лишним песен как Владимир Высоцкий - он не написал. Осталось около дюжины холстов… Практически все очень высокого качества. Какое-то количество рисунков, керамика, компьютерные файлы, линогравюры…фильм, снятый Людой Гультяевой в 89 году, сделанном по материалам нашей совместной выставки, несколько стихотворений написанных примерно в то же время, фотографии и домашнее видео. Вот в общем-то и всё… Не так уж много, но и не так уж мало. От кого-то, как говорил герой Вячеслава Тихонова в фильме «Доживём до понедельника» остаётся только чёрточка между двумя датами.

Своё сорокалетие он не стал отмечать. Кто-то сказал, что нельзя, дурная примета. Что те, кто отмечают, долго после этого не живут. В этот день к нему пришёл только я и его брат Саша. Он в этот период совсем не употреблял спиртного. «Выпьешь?», - спросил он у меня, и достал бутылку армянского коньяка. «Да, не обязательно, Олег. Достаточно будет и чаю». «Ну, выпей, рюмку под лимончик». Под лимончик я уговорил пол бутылки. Сидели, молчали, о чём-то неспешно беседовали, он параллельно работал. Тыкал стрелкой от мыши по экрану монитора, доделывал какой-то заказ…

Последние дни он так и стоит у меня перед глазами. Неспешный, спокойный, трезвый, живой…
По существу он был сильным и добрым человеком. Только не все об этом знали.
Знали близкие родственники и друзья и любили за это.

Цветов на его могилу я так и не смог положить. Что-то в этом есть противоестественное, когда один мужчина дарит цветы другому. И фразу «прощай, друг!», тоже не произнёс. Всё что я смог сказать, это «Пока, дружище!», зная и веря в то, что жизнь человеческая после смерти не заканчивается. Что пока мы ходим по этой Земле, мы носим тех, кого любили и знали, в себе…


22-29 апреля 2003


Опубликовано с некоторыми сокращениями в газете «Тюменские известия» № 96 (3209) от 17 мая 2003 г. под названием «Купание чёрного коня». Название статье дала Лена Минакова, редактор литературного приложения "Проталина", не уведомив меня об этом… Название это мне не нравится… Позже возникло «своё» – цитата из песни А.Розенбаума "Серый в яблоках конь", которую любил и я и Власов…


Сайт, посвящённый Олегу Власову:
Олег Власов - Живопись, графика, керамика...
Tags: О себе, Рассказы о художниках, Своё - чужое..., Текущее...
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 27 comments