Олег Фёдоров (yugeneonil) wrote,
Олег Фёдоров
yugeneonil

9 мая




Булат Окуджава. Автор рисунка мне, к величайшему сожалению, не известен...

Сегодня – 9 мая. День Победы и день рождения Булата Окуджавы. Эти два события очень взаимосвязаны друг с другом, хотя, казалось бы значения их, и масштабы несопоставимы… Но… Если бы не было Поэтов, прошедших через Войну, не кому было бы о ней рассказать так искренне, пронзительно и сильно… с такой любовью и нежностью к тем людям, которые оказались рядом… как это сделал Булат Окуджава в своей повести «Будь, здоров школяр!» Впервые я прочёл её в альманахе “Тарусские страницы” 1961 года издания, который хранится в моей библиотеке как реликвия. Естественно, приобрёл этот альманах и показал потом когда-то мне – мой Отец… Это повесть - лучшее из того, что я прочёл о Великой Отечественной Войне…


       БУДЬ ЗДОРОВ, ШКОЛЯР *

Отдельные мотивы повести использованы в кинофильме "Женя, Женечка и "катюша"". Сценарий к фильму написан Булатом Окуджавой совместно с кинорежиссером Владимиром Мотылем, поставившим этот фильм в 1967 году. (Примечание ред.)

Посвящаю моим сыновьям Игорю и Антону
      Это не приключения.
      Это о том, как я воевал.
      Как меня убить хотели, но мне повезло.
      Я уж и не знаю, кого мне за это благодарить.
      А может быть, и некого.
      Так что вы не беспокойтесь. Я жив и здоров.
      Кому-нибудь от этого известия станет радостно,
      а кому-нибудь, конечно, горько.
      Но я жив. Ничего не поделаешь.
      Всем ведь не угодить.

СЕНО-СОЛОМА

      И детстве я плакал много. В отрочестве - меньше. В юности - дважды. Первый раз это было перед самой войной, вечером. Я сказал девочке, которую любил, сказал с деланным равнодушием:
      - Ну что ж, раз так, значит, конец...
      - Ну что ж, значит, конец, - неожиданно спокойно согласилась она. И быстро пошла прочь. И тогда я заплакал - ведь она уходила. И утирал слезы ладонью.
      Второй раз я плачу сейчас здесь, в моздокской степи. Я несу командиру полка очень ответственный пакет. Черт его знает, где он, этот командир полка! Песчаные холмы похожи один на другой. Ночь. А я второй день на передовой. А за невыполнение задания - расстрел. А мне восемнадцать лет.
      Кто это сказал о расстреле? Это Коля Гринченко сказал, когда я отправлялся. У него была красивая улыбка, когда он говорил об этом.
      - Держись, а не то кокнут, и все...
      Приставят меня к стенке. Впрочем, какие здесь стены.
      И я утираю слезы. "Ваш сын оказался трусом и..." Так будет начинаться извещение... Ну почему это именно меня послали с пакетом? Вот Коля Гринченко - такой сильный, ловкий парень. Он бы уже давно добрался. Сидел бы сейчас в теплой землянке штаба полка. Пил бы чай из кружки. Подмигивал бы связисткам и улыбался красивым ртом.
      А вдруг сейчас ухнет мина? Отыщут меня утром. Командир полка скажет командиру батареи:
      - Что же это вы, лейтенант Бураков, неопытного солдата послали? Не дали осмотреться человеку, привыкнуть. Вот из-за вашего равнодушия погиб хороший человек.
      "Ваш сын пал смертью храбрых при выполнении ответственного оперативного задания..." Так будет начинаться извещение...
      - Эй, куда идешь?
      Это мне кричат. Я вижу там окопчик, и из него мне рукой машут. Мало ли куда я иду?
      - Стой! - кричат за спиною.
      Останавливаюсь. Подхожу. Кто-то с силой втягивает меня в окопчик за рукав.
      - Куда шел? - зло спрашивают.
      Я объясняю.
      - А ты знаешь, что там немцы? Еще бы сто метров...
      Мне объясняют. Это наш передовой дозор, оказывается. Потом меня долго ведут в землянку. Командир полка читает донесение и посматривает на меня. И я чувствую себя тщедушным и маленьким. Я смотрю на свои не очень античные ноги, тоненькие, в обмотках. И на здоровенные солдатские ботинки. Все это, должно быть, очень смешно. Но никто не смеется. И красивая связистка смотрит мимо меня. Конечно, если бы я был в сапогах, в лихой офицерской шинели... Хоть бы дали чаю. Я бы посидел за этим столом из ящика. Я бы сказал этой красавице о чем-нибудь таком... Конечно, у меня такой вид...
      - Идите на батарею, - зло говорит командир полка, - и скажите вашему командиру, чтобы он таких донесений больше не посылал.
      Он делает ударение на слове "таких".
      - Хорошо, - говорю я. И слышу тихий смех красивой связистки. Она смотрит на меня и смеется.
      - Вы давно в армии? - спрашивает полковник.
      - Месяц.
      - В армии нужно отвечать не "хорошо", а "есть"... и потом, это... носки вместе, пятки врозь...
      - Сено-солома, - говорит кто-то из темного угла.
      - Я знаю, - говорю я. И выхожу. Почти бегу.
      Опять степь. Идет снег. И тишина. Как-то даже не верится, что это фронт, передовая, что рядом опасность. Теперь-то уж я не собьюсь с пути.
      Представляю, как смешно я выглядел: расставленные ноги, и руки в карманах шинели, и пилотка, натянутая на уши. А эта красавица... И даже чаю не предложили... Коля Гринченко, когда говорит с офицерами, всегда чуть улыбается. И очень изящно козыряет и говорит при этом: "Так точно". А мне слышится: "Приказывай, приказывай. Я-то тебя насквозь вижу". Он-то видит. А ботинки у меня здоровенные. Это даже хорошо. Увесистая мужская нога. И снег хрустит. Мне бы только шапку-ушанку, и я не выглядел бы таким жалким. Вот сейчас приду, доложу. Напьюсь горячего чаю. Посплю. Теперь я имею право.


А это Василий Артюхин - прадедушка Насти Асторских, девочки, которая учится в моей студии...
Простой русский солдат. Один из тех, о ком пишет в своей повести Булат Окуджава...


ВОЙНА

      Я познакомился с тобой, война. У меня на ладонях большие ссадины. В голове моей - шум. Спать хочется. Ты желаешь отучить меня от всего, к чему я привык? Ты хочешь научить меня подчиняться тебе беспрекословно? Крик командира - беги, исполняй, оглушительно рявкай "Есть!", падай, ползи, засыпай на ходу. Шуршание мины - зарывайся в землю, рой ее носом, руками, ногами, всем телом, не испытывая при этом страха, не задумываясь. Котелок с перловым супом - выделяй желудочный сок, готовься, урчи, насыщайся, вытирай ложку о траву. Гибнут друзья - рой могилу, сыпь землю, машинально стреляй в небо, три раза...
      Я многому уже научился. Как будто я не голоден. Как будто мне не холодно. Как будто мне никого не жалко. Только спать, спать, спать...
      Потерял я ложку, как дурак. Обыкновенная такая ложка. Алюминиевая. Почерневшая. С зазубринами. И все-таки это ложка. Очень важный инструмент. Есть нечем. Суп пью прямо из котелка. А если каша... Я даже дощечку приспособил. Щепочку. Ем кашу щепочкой. У кого попросить? Каждый ложку бережет. Дураков нет. А у меня - дощечка.
      А Сашка Золотарев делает на палочке зарубки. Это память о погибших.
      А Коля Гринченко кривит губы в усмешке:
      - Не жалей, Сашка. На наш век баб хватит.
      Золотарев молчит. Я молчу. Немцы молчат. Сегодня.
      Лейтенант Бураков ходит небритый. Это для форсу. Я уверен. Огонь открывать не приказано. Идут какие-то переговоры. Вот и ходит наш командир от расчета к расчету. А минометы стоят в траншеях, в ложбинке. А траншеи вырыты по всем правилам устава. А уставы мы не учим.
…………………………
Что будет завтра? Куда нас понесет? Из дому писем нет. У Сашки на палочке не осталось места для зарубок. Если меня ранят, попаду я в госпиталь. Наемся. Приеду в отпуск домой. Пойду в школу. И все увидят мои костыли. И нашивку за ранение на груди. И может быть, медаль мне дадут, так ее тоже увидят. И выйдет Женя. И уже она не будет посмеиваться. А все будут смотреть то на нее, то на меня. А я скажу ей: "Привет, Женечка". И пойду, пойду по коридору. А она догонит меня: "Может, ты зайдешь ко мне домой? Я соскучилась по тебе". - "К тебе? Домой? Что ты, что ты. Незачем. За это время многое изменилось". И пойду я по коридору.
      А девочки скажут ей тихо: "Дура ты, Женька. Сама виновата".



…………………………..
      Сестра возвращает мне бумаги.
      - Спи, - говорит она, - спи. Чего губы-то дрожат? Теперь уже не страшно.
      Теперь уже не страшно. Что уж теперь? Теперь мне ничего не нужна. Даже сапоги не нужны. Теперь я совсем один. Вдруг Коля войдет и скажет: "Теперь наступление. Теперь лафа, ребята. Теперь будем коньячок попивать..." Или вдруг войдет Сашка Золотарев: "Руки у меня отвалива-ются от работы, а заменить нечем..." А Шонгин скажет: "Э-э, болтать вы горазды. Паскуды вы, ребята..." А Шонгин теперь ничего не скажет. Ничего. Какой же я солдат даже из автомата ни разу не выстрелил. Даже фашиста живого ни одного не видал. Какой же я солдат? Ни одного ордена у меня, ни медали даже... А рядом со мной лежат другие солдаты. Я слышу стоны. Это настоящие солдаты. Эти все прошли. Все повидали.
      В барак вносят новых раненых. Одного кладут рядом со мной. Он смотрит на меня.
      Бинт у него соскочил со лба. Он его накладывает снова. Матерится.
      - Сейчас, сейчас, милый, - говорит сестра.
      - А мне и без вас тошно, - говорит он. И смотрит на меня. Глаза у него большие, злые. - Из минометной? - спрашивает он.
      - Да, - говорю я. - Знакомый? Знаешь наших-то?
      - Знаю, знаю, - говорит он, - всех знаю.
      - Тебя когда это?
      - Утром. Вот сейчас. Когда же еще?
      - А Коля Гринченко...
      - И Колю твоего тоже.
      - И Сашку?
      - И Сашку тоже. Всех. Подчистую. Один я остался.
      - И комбата?..
      Он кричит на меня:
      - Всех, говорю! Всех! Всех...
      И я кричу:
      - Врешь ты все!
      - Врет он, - говорит кто-то, - ты его глаз не видишь, что ли?
      - Ты его не слушай, - говорит сестра, - он ведь не в себе.
      - Болтать он горазд, - говорю я, - наши вперед идут.
      И мне хочется плакать. И не потому, что он сказал вдруг такое. А потому, что можно плакать и не от горя... Плачь, плачь... У тебя неопасная рана, школяр.
      Тебе еще многое пройти нужно. Ты еще поживешь, дружок...
      
Август 1960 - февраль 1961

(Фрагменты повести. Полностью её можно прочитать здесь...)




А это Дрезден в феврале 1945 года после массированной англо-американской бомбандировки.

А эти стихи я написал 10 лет назад...


ВТОРАЯ МИРОВАЯ

Треблинка,
Освенцим,
Дахау,
Гамбург,
Варшава,
Сталинград.
Крылья самолётов,      
морда океана -           
Бомбы,
бомбы, -
Внизу
всё горит.
Слёзы монументов,
клочья одеяла...
Пепел,
Мрамор,
Гранит.

                     7. 05. 2002



А это Трептов-парк. Берлин. 2006 год. В этой земле лежит более 5 тысяч советских солдат...





















Выход из Трептов-парка...

А эти снимки сделаны мною в Брестской крепости 15 сентября прошлого года...







































А в нескольких километрах от этого места, в городе Бресте, родился в 1965 году и я...

С Праздником вас всех!
С Днём Победы, Скорби и Радости...




Tags: 9 мая, Вневременное, Не могу не поделиться..., О себе, Своё - чужое..., Фотографии (с)
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments